Потом Кутя начал стаскивать на пол газеты — и это Сергей Ильич позволял, даже умилялся: какой отличный был бы сторож! Постепенно Кутя добивался всего, чего хотел. Иначе говоря, он стал вести себя как собственная собака Сергея Ильича, и тот не мог с этим ничего поделать. Не мог же Сергей Ильич запретить собаке охранять себя. А Кутя здорово это делал. Он сидел на пороге с таким видом, как будто за марлевой занавеской притаились враги его хозяина.

Если Сергей Ильич поднимался и выходил во двор, Кутя тоже поднимался и, шаг в шаг, выходил за ним.

Приглядываясь к нему, Сергей Ильич даже завидовал — до чего настойчивый у «товарища Кути» характер!

Однажды он так умолял своими скорбными глазами, что Сергей Ильич подчинился и взял его с собой гулять в парк.

Со стороны это выглядело странно: идет немолодой, солидный человек, а за ним, шагах в пяти, трусит тощий, забитого вида щенок — хвост угнан под живот, уши отведены назад и прижаты так, как будто пес в платочке. Сергей Ильич подзывает его, гладит, пытается подбодрить. Ничего не выходит — не умеет Кутька радоваться!

— Я ж тебя взял с собой, чего тебе еще надо?

Ничего ему не надо. Ему надо, чтобы Сергей Ильич был тут. А вот если его не будет— Кутька начнет страдать; это он здорово умеет.

Гулять этак ― впереди человек, а на большом расстоянии пес — смешно. Сергей Ильич сел на первую попавшуюся скамейку. Кутя — хоп! — прижался боком, морду положил на колено, поднял красивые уши и за свое — охранять!

— Отодвинься, друг, — просит Сергей Ильич, — жарко!

Но «друг» теснее прижимается к человеку, и человек терпит.

Однако не мог же Сергей Ильич повсюду брать его с собой. Чаще приходилось захлопывать калитку перед Кутькиной несчастной мордой. Но и это пес непонятным образом преодолевал.